Napkin Moe.2

Палестинское танго было готово оборваться в любое мгновенье. Сверчки уже держали наготове крохотные смычки и виолончели, чтобы вот-вот дать свое оглушительное тутти. Оставалось лишь ждать последнего поворота.
Звук был всего лишь полупрозрачной безвкусной ширмой – на ней еще тлели сполохи дня – для раскинувшегося на краю степи сборища бродячих болтунов и фигляров.
Сиамские близнецы из папье-маше гонялись друг за дружкой по кругу, готовые сцепиться, все медленнее, но один никогда не мог догнать другого.
Бумажный силач у костра полировал зубы, ногти и башмаки специальной металлической щеточкой, скалил зубы, шарниры неуверенно вращались.
Женщина с бородой из стружки, наряженная невестой, ожидала своего жениха так никогда и не пришедшего за ней – одноглазого деревянного циклопа. Он навечно, словно бы по злой иронии мастера, застрял среди танцовщиц, укрытый их пачками и перьями. Эта часть механизма была неисправна, так как циклоп был добавлен в спешке и был слишком тяжел. Его единственный глаз и тот вращался против часовой стрелки. В этом месте наставала невольная, почти непростительная цезура, что придавало всей мелодии в целом вопросительную интонацию.
За цветастым шатром скрытый от детских глаз, даже если привстать на цыпочки, укротитель тигров отдавался любому желающему за полкроны. Старый клоун держал на цепи вместе с собаками метательницу ножей. Где-то в отдалении акробаты бесшумно репетировали подсмотренные у китайцев трюки. Человек-слон упражнялся в оскорблении толпы на всех языках мира. Толпа, грубо и весьма условно выделанная из единого куска картона, приветственно гоготала и улюлюкала.
А наверху, у самой крышки с нарисованными звездами, на персидских коврах парила пара ухмыляющихся джиннов из цветной фольги в остроносых башмаках. Детям они нравились больше всего.
Влюбленный Пьеро все дальше отходил от шумливой толпы незамеченным, онемевшим. Постойте, поплачем, хотел сказать им он. Цвет глаз, цвет гласных, границы дозволенного, границы безумия, страницы странствий, страницы с омертвевшими давно звуками. И снова все по кругу.
Ему казалось, что они потешаются над ним, он был готов сцепиться с ними, порвать их убогие трико, растоптать их бутафорские цилиндры, надругаться над манжетами и воротничками, плевать им в глаза, вырвать языки, способные лишь на площадную брань и лубочные шутки. Если бы только мог до них добраться. Всякий раз он возвращался в гущу толпы болтунов и фигляров, чтобы снова, презрительно подняв голову, пройти сквозь их строй.
Ему казалось, будто все вокруг истощается, истончается: ночи, нравы, воздух, редкие триумфы, беспечность, будуарные портьеры, голоса, надежда, дешевые ярмарочные книжонки, улыбки и парики женщин, уловки калек, звук воскресного колокольчика, доверие, даже тоска и хребты гор на горизонте, даже сам горизонт. Дойти до него, прочь от этого лубочного лепета. И вернуться.
Сорные сонные степные травы наливались росой и ядами, набухали слипшимися от соков губами, что-то невнятно и полусонно лепетали у него под ногами, не понимая его. Даже сам воздух отдавал сырым мясом. Однообразный путь Влюбленного Пьеро оставлял на истертом цилиндре шкатулки бороздки, постепенно проделывая на мягком, изъеденном временем, дереве абиссинской козо новые дыры. Любви? – думал Пьеро. – Но не теперь. Аллегретто, вперед!