я просыпаюсь дафна делает кофе я не пью кофе дафна делает маникюр разливая лак на мои наброски надо попросить на следующий год другую соседку по комнате совсем нет воды все мировые реки океаны и даже впадины осушены из-под земли вылезают руки зомби красная желтая синяя и зеленая не знаю какая страшнее на помойке стоит картонный чемоданчик с железными углами такое библиотечное ретро что в нем носить только винил уголь и книги грина пока я прохожу мимо него семь или восемь раз в день и думаю и ничего не могу решить поздно вечером по дороге из дома-комунны из кита живота я пробираюсь как пророк иона со свечой вокруг мертвецы завернуты в настоящие флаги похороны нации с военными почестями почти как хоронили марлен дитрих на помойке пара картинных бомжей разрывает чемодан на части вот так все получают или не получают более решительные люди дафна наконец-то делает чай мы говорим о прошедшем дне и прусте и обвалившихся балконах комунны и я говорю о том как меня преследуют цветы и сомнения это невыносимо что хочется залезть под одеяло и сидеть там слушая дождь или лучше совсем отключить слух чтобы подстраховаться а дафна меня не слушает она давно спит так проходят дни
"целую ночь спишь, то не спишь.
целую ночь спишь, а то не спишь.
то так, то этак - целую ночь спишь, а то не спишь.
то так, то этак".
27 Июнь 2008 г.
18 Июнь 2008 г.
16 Июнь 2008 г.
в стране фей
Тот, из чьей чашки Похоронный Бантик пил утром чай, был счастлив весь день.
- Чаю! - промолвил Похоронный Бантик и стал макать бисквит в чашку. - Мама, скорее пей свой чай! Скорее, скорее! ты должна идти со мной! Мы в стране фей! Какие дивные чудовища! О, они еще прекраснее, еще удивительнее, чем в моей книжке со сказками! Ты не должна теперь спать, мама. Я покажу тебе еще много дивных чудовищ. Ведь мы в стране фей!
- Чаю! - промолвил Похоронный Бантик и стал макать бисквит в чашку. - Мама, скорее пей свой чай! Скорее, скорее! ты должна идти со мной! Мы в стране фей! Какие дивные чудовища! О, они еще прекраснее, еще удивительнее, чем в моей книжке со сказками! Ты не должна теперь спать, мама. Я покажу тебе еще много дивных чудовищ. Ведь мы в стране фей!
14 Июнь 2008 г.
in joy and sorrow, huh?
«Дорогой дневник» - как когда-то начинались некоторые дневниковые записи, пародируя многочисленных героев фильмов и книг.
«Дорогой дневник, какая же ты сволочь» - так начинались записи, перехватывавшие дыхание. Если бы они существовали и ныне, всплывающими окнами-облаками прямо посреди улицы из воздуха, разве это было бы не здорово? Всплывающими окнами, затягивающими прямо в другую реальность.
Конечно, я подозревала, что свадьба – довольно утомительное мероприятие, но не думала, что настолько, но теперь уже все закончилось. И если уж не November Rain, под который мы в этом году так часто рисовали, то самый лучший вариант предложил, конечно, К. за чаем в прошлое воскресенье (хотя не все присутстсвовавшие согласились с ним настолько, насколько я , то есть абсолютно) , но с непременным катанием в украденных из супермаркета тележках. Впрочем, все это в любом случае не нужно и глупо и ничем не отличается от домашнего порно, о чем я уже говорила, иииииииииии единственный плюс всего, что ты не главный участник, а всего лишь декоративный статист где-то на заднем плане, один из многих на обложке Sgt.Pepper’s Lonely Hearts Club.
И как прививка от нахлынувшего потока легкого обывательства и непонятных традиций – все это с точки зрения космического туриста представляет все же определенный интерес – приправленных изрядной долей пошлости и довольно вкусным тортом:
заварить много чаю, приготовить жареные зеленые помидоры (непременно как в книге), под Элвиса кружиться и думать, как мы полетим на корабле-дирижабле на луну, вырезать буквы, много-много всего... намного более реального, нежели все эти патриархальные нелепости...
А вообще я не знаю ничего красивее заброшенных на половине пути к реставрации домов, одетых в сетчатые темно-зеленые уже пыльные саваны. Иногда в этих необитаемых домах загорается свет. Там свои отдельные миры, там живут слова и метафоры, там поэты и призраки прошлого спорят до утра о смыслах, по ночам они выбираются на крыши и спорят уже там, невидимые за зарослями сирени, там сказочные существа и нестерпимая красота в самых обыкновенных вещах - в обрывке обоев, танцах пыли в луче света, в черноте досок, в разбитых стеклах, в паутине, в скульптурах разбитых камней и в тишине, неравной пустоте, и так много-много всего, там настоящая жизнь, а не вся эта возня внешнего мира. Я бы хотела быть там.
«Дорогой дневник, какая же ты сволочь» - так начинались записи, перехватывавшие дыхание. Если бы они существовали и ныне, всплывающими окнами-облаками прямо посреди улицы из воздуха, разве это было бы не здорово? Всплывающими окнами, затягивающими прямо в другую реальность.
Конечно, я подозревала, что свадьба – довольно утомительное мероприятие, но не думала, что настолько, но теперь уже все закончилось. И если уж не November Rain, под который мы в этом году так часто рисовали, то самый лучший вариант предложил, конечно, К. за чаем в прошлое воскресенье (хотя не все присутстсвовавшие согласились с ним настолько, насколько я , то есть абсолютно) , но с непременным катанием в украденных из супермаркета тележках. Впрочем, все это в любом случае не нужно и глупо и ничем не отличается от домашнего порно, о чем я уже говорила, иииииииииии единственный плюс всего, что ты не главный участник, а всего лишь декоративный статист где-то на заднем плане, один из многих на обложке Sgt.Pepper’s Lonely Hearts Club.
И как прививка от нахлынувшего потока легкого обывательства и непонятных традиций – все это с точки зрения космического туриста представляет все же определенный интерес – приправленных изрядной долей пошлости и довольно вкусным тортом:
заварить много чаю, приготовить жареные зеленые помидоры (непременно как в книге), под Элвиса кружиться и думать, как мы полетим на корабле-дирижабле на луну, вырезать буквы, много-много всего... намного более реального, нежели все эти патриархальные нелепости...
А вообще я не знаю ничего красивее заброшенных на половине пути к реставрации домов, одетых в сетчатые темно-зеленые уже пыльные саваны. Иногда в этих необитаемых домах загорается свет. Там свои отдельные миры, там живут слова и метафоры, там поэты и призраки прошлого спорят до утра о смыслах, по ночам они выбираются на крыши и спорят уже там, невидимые за зарослями сирени, там сказочные существа и нестерпимая красота в самых обыкновенных вещах - в обрывке обоев, танцах пыли в луче света, в черноте досок, в разбитых стеклах, в паутине, в скульптурах разбитых камней и в тишине, неравной пустоте, и так много-много всего, там настоящая жизнь, а не вся эта возня внешнего мира. Я бы хотела быть там.
11 Июнь 2008 г.
Napkin Moe.2
Палестинское танго было готово оборваться в любое мгновенье. Сверчки уже держали наготове крохотные смычки и виолончели, чтобы вот-вот дать свое оглушительное тутти. Оставалось лишь ждать последнего поворота.
Звук был всего лишь полупрозрачной безвкусной ширмой – на ней еще тлели сполохи дня – для раскинувшегося на краю степи сборища бродячих болтунов и фигляров.
Сиамские близнецы из папье-маше гонялись друг за дружкой по кругу, готовые сцепиться, все медленнее, но один никогда не мог догнать другого.
Бумажный силач у костра полировал зубы, ногти и башмаки специальной металлической щеточкой, скалил зубы, шарниры неуверенно вращались.
Женщина с бородой из стружки, наряженная невестой, ожидала своего жениха так никогда и не пришедшего за ней – одноглазого деревянного циклопа. Он навечно, словно бы по злой иронии мастера, застрял среди танцовщиц, укрытый их пачками и перьями. Эта часть механизма была неисправна, так как циклоп был добавлен в спешке и был слишком тяжел. Его единственный глаз и тот вращался против часовой стрелки. В этом месте наставала невольная, почти непростительная цезура, что придавало всей мелодии в целом вопросительную интонацию.
За цветастым шатром скрытый от детских глаз, даже если привстать на цыпочки, укротитель тигров отдавался любому желающему за полкроны. Старый клоун держал на цепи вместе с собаками метательницу ножей. Где-то в отдалении акробаты бесшумно репетировали подсмотренные у китайцев трюки. Человек-слон упражнялся в оскорблении толпы на всех языках мира. Толпа, грубо и весьма условно выделанная из единого куска картона, приветственно гоготала и улюлюкала.
А наверху, у самой крышки с нарисованными звездами, на персидских коврах парила пара ухмыляющихся джиннов из цветной фольги в остроносых башмаках. Детям они нравились больше всего.
Влюбленный Пьеро все дальше отходил от шумливой толпы незамеченным, онемевшим. Постойте, поплачем, хотел сказать им он. Цвет глаз, цвет гласных, границы дозволенного, границы безумия, страницы странствий, страницы с омертвевшими давно звуками. И снова все по кругу.
Ему казалось, что они потешаются над ним, он был готов сцепиться с ними, порвать их убогие трико, растоптать их бутафорские цилиндры, надругаться над манжетами и воротничками, плевать им в глаза, вырвать языки, способные лишь на площадную брань и лубочные шутки. Если бы только мог до них добраться. Всякий раз он возвращался в гущу толпы болтунов и фигляров, чтобы снова, презрительно подняв голову, пройти сквозь их строй.
Ему казалось, будто все вокруг истощается, истончается: ночи, нравы, воздух, редкие триумфы, беспечность, будуарные портьеры, голоса, надежда, дешевые ярмарочные книжонки, улыбки и парики женщин, уловки калек, звук воскресного колокольчика, доверие, даже тоска и хребты гор на горизонте, даже сам горизонт. Дойти до него, прочь от этого лубочного лепета. И вернуться.
Сорные сонные степные травы наливались росой и ядами, набухали слипшимися от соков губами, что-то невнятно и полусонно лепетали у него под ногами, не понимая его. Даже сам воздух отдавал сырым мясом. Однообразный путь Влюбленного Пьеро оставлял на истертом цилиндре шкатулки бороздки, постепенно проделывая на мягком, изъеденном временем, дереве абиссинской козо новые дыры. Любви? – думал Пьеро. – Но не теперь. Аллегретто, вперед!
Звук был всего лишь полупрозрачной безвкусной ширмой – на ней еще тлели сполохи дня – для раскинувшегося на краю степи сборища бродячих болтунов и фигляров.
Сиамские близнецы из папье-маше гонялись друг за дружкой по кругу, готовые сцепиться, все медленнее, но один никогда не мог догнать другого.
Бумажный силач у костра полировал зубы, ногти и башмаки специальной металлической щеточкой, скалил зубы, шарниры неуверенно вращались.
Женщина с бородой из стружки, наряженная невестой, ожидала своего жениха так никогда и не пришедшего за ней – одноглазого деревянного циклопа. Он навечно, словно бы по злой иронии мастера, застрял среди танцовщиц, укрытый их пачками и перьями. Эта часть механизма была неисправна, так как циклоп был добавлен в спешке и был слишком тяжел. Его единственный глаз и тот вращался против часовой стрелки. В этом месте наставала невольная, почти непростительная цезура, что придавало всей мелодии в целом вопросительную интонацию.
За цветастым шатром скрытый от детских глаз, даже если привстать на цыпочки, укротитель тигров отдавался любому желающему за полкроны. Старый клоун держал на цепи вместе с собаками метательницу ножей. Где-то в отдалении акробаты бесшумно репетировали подсмотренные у китайцев трюки. Человек-слон упражнялся в оскорблении толпы на всех языках мира. Толпа, грубо и весьма условно выделанная из единого куска картона, приветственно гоготала и улюлюкала.
А наверху, у самой крышки с нарисованными звездами, на персидских коврах парила пара ухмыляющихся джиннов из цветной фольги в остроносых башмаках. Детям они нравились больше всего.
Влюбленный Пьеро все дальше отходил от шумливой толпы незамеченным, онемевшим. Постойте, поплачем, хотел сказать им он. Цвет глаз, цвет гласных, границы дозволенного, границы безумия, страницы странствий, страницы с омертвевшими давно звуками. И снова все по кругу.
Ему казалось, что они потешаются над ним, он был готов сцепиться с ними, порвать их убогие трико, растоптать их бутафорские цилиндры, надругаться над манжетами и воротничками, плевать им в глаза, вырвать языки, способные лишь на площадную брань и лубочные шутки. Если бы только мог до них добраться. Всякий раз он возвращался в гущу толпы болтунов и фигляров, чтобы снова, презрительно подняв голову, пройти сквозь их строй.
Ему казалось, будто все вокруг истощается, истончается: ночи, нравы, воздух, редкие триумфы, беспечность, будуарные портьеры, голоса, надежда, дешевые ярмарочные книжонки, улыбки и парики женщин, уловки калек, звук воскресного колокольчика, доверие, даже тоска и хребты гор на горизонте, даже сам горизонт. Дойти до него, прочь от этого лубочного лепета. И вернуться.
Сорные сонные степные травы наливались росой и ядами, набухали слипшимися от соков губами, что-то невнятно и полусонно лепетали у него под ногами, не понимая его. Даже сам воздух отдавал сырым мясом. Однообразный путь Влюбленного Пьеро оставлял на истертом цилиндре шкатулки бороздки, постепенно проделывая на мягком, изъеденном временем, дереве абиссинской козо новые дыры. Любви? – думал Пьеро. – Но не теперь. Аллегретто, вперед!
3 Июнь 2008 г.
and what can i tell you my brother, my killer what can i possibly say? i guess that i miss you
штормовые и не очень предупреждения собаки и дети с зашитыми ртами лающие на радугу
в мешке с рисом столько же рисинок, сколько сё в черпаке в один сё сколько сказок сколько затонувших в небе кораблей сколько слез в сплетенном из нитей океане
у меня есть небольшой холст (всего 40х50 см) и единственное самое большое желание его размалевать. по-другому не назовешь. такое простое и такое недостижимое желание. все остальное гораздо более осуществимо. в космос полететь? - пожалуйста. оперу написать? - пожалуйста, сейчас же все пишут оперы.
так самые обычные желания становятся мечтами, потому что ведь мечта это не цель, это путешествие к ней. а любое путешествие - мечта.
когда я доберусь до холста, все это время буду жить этой мыслью, желание сразу же пропадет, а что самое страшное (что может быть хуже? я не знаю, честно.) мечта разобьется. кто-то так часто взламывает и топчет наши мечты, даже не подозревая об этом, что когда ты делаешь это сам.. это уже никуда не годится.
украшайте свои стены чистыми хостами.
1 Июнь 2008 г.
в кофейной банке довольно прохладно
будто она бьется по волнам
коллекция пуговиц несколько подрастерялась
но каждое утро как и тогда я просыпаюсь
и понимаю одно и то же
только намного больше
лето ли волшебная зима ли или неважно что
шнырьки не линяют они всегда
одного цвета как бесконечный пруст
и бесконечная радость
привет.
будто она бьется по волнам
коллекция пуговиц несколько подрастерялась
но каждое утро как и тогда я просыпаюсь
и понимаю одно и то же
только намного больше
лето ли волшебная зима ли или неважно что
шнырьки не линяют они всегда
одного цвета как бесконечный пруст
и бесконечная радость
привет.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)